Cтихи Жан Жене

Cтихи Жан Жене

  • ЖАНРЫ 359
  • АВТОРЫ 257 616
  • КНИГИ 590 890
  • СЕРИИ 22 037
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 550 600

Жизнь как роман

Порою сухая биография печальнее горьких слез.

Редкий писатель провел столько времени в тюрьмах, как Жан Жене. Еще труднее вспомнить, кто из них попадался – в возрасте почти 30-ти лет! -на воровстве книг, в частности – Пруста. Конечно, сидел Жене не только за кражи, но то, что автор вдохновляется украденным экземпляром “Под сенью девушек в цвету”, а затем, отсиживая срок, создает “Богоматерь цветов”, один из лучших романов нашего времени. да это уже история! В его биографии, впрочем, историй хватает и без этого.

К Жану Жене, как и к большинству европейских писателей нашего века, в России отнесутся, скорее всего, банально: “Долгое время оставался неизвестен. Классик. Лауреат. ” Но даже в ряду неизвестных у нас знаменитостей Жене стоит особняком.

Хотя он печатался в “Юманите” и был почитаем столь разными писателями как Сартр, Ко кто и Мориак, а в арабо-израильских конфликтах всегда стоял на стороне первых, в России его опасались. Быть может, благодаря французскому литературоведению, довольно быстро объявившему Жене, с одной стороны, классиком XX века, с другой – новым маркизом де Садом. Хотя с какой стати -непонятно. Скорее его литературная родословная восходит к Достоевскому и всей литературе “маленького человека”.

Жене родился 19 декабря 1910 года в Париже. Мать его, Камилла Жене, назвалась “гувернанткой”, отец остался неизвестен. Меньше чем через год мать оставляет мальчика государству и исчезает без следа. В 1919-м она, успев родить еще одного ребенка, скончалась от “испанки”. О судьбе брата ни сам Жене, ни исследователи его творчества что-либо узнать так и не смогли.

30 июля 1911-го, два дня спустя после того, как Камилла бросила ребенка, мальчика передали на воспитанию в семью ремесленника Ренье, жившую в маленьком городке Аллиньи-он-Морван. Позднее Жене вспомнит этот городок в “Богоматери цветов”.

Строгое католическое воспитание не помешало ему с десяти лет начать воровать деньги у приемных родителей, которых, признавался Жене уже в зрелом возрасте, он любил и чья бедность не была для него секретом. Деньги Жене тратил на сладости, кои раздавал товарищам.

Из типографской школы, куда его записали в октябре 24-го, он, в надежде отправиться в Египет или Америку, сбежал через 15 дней. Директор отметил в своем отчете “женственность облика” и “сомнительный склад ума этого ребенка, введенного в заблуждение чтением приключенческих романов”.

В тот раз Жене до Америки так и не добрался. Assistance publique [1], занимавшаяся судьбой подростка, еще два года мытарила его по разным семьям и благотворительным обществам. Результат был всегда одинаков: воровство или побег. Каждый раз полиция задерживала его на вокзалах, в поездах или уже на подступах к портовым городам, что дало повод одному из биографов заметить с поистине поэтической страстностью: “Он мечтал покинуть Францию; его возвращали в Париж”.

В апреле 25-го новым пристанищем для Жана Жене становится дом слепого композитора Рене де Бюксейля. Именно здесь он получил первые уроки стихосложения. Но уже в октябре его отсылают обратно за растрату чужих денег. Диагноз детского психиатра гласил: “известная степень дебильности и умственной нестабильности”, но лечение прерывается новым побегом.

В марте 26-го года он впервые попадает в тюрьму. Три месяца одиночки. Освобожден в июне. В июле – новый арест. Безбилетный проезд в поезде. 45 суток.

2 сентября решением суда Жене отправляют в исправительную колонию в Метрэй. Два с половиной года, проведенные ” в этом аду”, где он “был парадоксальным образом счастлив”, стали решающим событием его молодости, если не всей жизни. Здесь он обрел и первый гомосексуальный опыт.

В 18 лет Жене добровольцем поступает в армию и попадает в Бейрут. Через одиннадцать месяцев наступает пора Марокко. Арабский мир очаровывает его навсегда. С небольшими перерывами служба занимает шесть лет его жизни, пока (наконец-то!) он не дезертирует. 18 июня 1936 Жене начинает грандиозное путешествие по Европе. Пешком дезертир прошел за год восемь с половиной тысяч километров. Сидел в Белграде и Палермо, Вене и Брно – за бродяжничество и нарушение визового режима. В Чехословакии он в течение пяти месяцев дает уроки французского дочери одного врача-еврея, Анне Блох единственной женщине, которую любил за всю свою жизнь. Затем, пересекши пешком гитлеровскую Германию, возвращается в Париж.

6 сентября 1937 года открывается следующая страница его биографии новая полоса арестов за воровство, растянувшаяся на несколько лет. Жене попадается на кражах и дюжины платков, и четырех бутылок аперитива, и многого другого, вплоть до букинистических раритетов и автографов Франсуа I и Шарля IX. Отсиживая каждый раз от нескольких дней до многих-многих месяцев, именно в заключении Жене начинает заниматься литературой. В тюрьме Fresnes он начинает писать “Богоматерь цветов” и поэму “Приговоренный к смерти”, которую вскоре и печатает за свой счет тиражом в сто экземпляров. Во время нечастых отлучек из тюрьмы Жене знакомят с Ко кто, первым, пожалуй, оценившим все значение новой литературной звезды. С секретарем Кокто, Полем Морийеном, уже работая над следующим романом, “Чудо розы”, писатель 1 мая 1943 года заключает свой первый издательский контракт. Впрочем, в мае же происходит и очередной арест: Жене попадается с украденным томиком “Галантных празднеств” Поля Верлена. Кокто не только привлекает к защите одного из лучших адвокатов, но и сам выступает с речью в суде, в которой называет обвиняемого “наиболее значительным писателем современной эпохи”. В результате “значительный” получает три месяца тюрьмы. Осенью, в тюрьме же, но уже после следующего ареста (опять – книги), Жене получает известие о подпольном, без указания издателя, выходе “Богоматери цветов” (Париж, 350 экз.). Первая “официальная” публикация появилась лишь в следующем году, когда Марк Барбеза напечатал фрагмент романа в издаваемом им престижном журнале “Арбалет” (позднее одноименное издательство опубликовало практически всего Жене).

19 августа 1944, в боях за освобождение Парижа, гибнет Жан Декарнен, молодой коммунист и любовник Жене. Месяц спустя писатель начинает работу над пьесой “Похоронные торжества”, посвященной памяти возлюбленного. Пьеса публикуется в марте 45-го, но автор уже в работе над “Квереллем из Бреста”, романом, подпольно опубликованном в ноябре 47-го с 29 литографиями Кокто(524 экз.). Позже, в 1981-м, его экранизирует Фассбиндер. Фильм окажется последней работой немецкого режиссера, выйдет на экраны уже после его смерти, а в одной из главных ролей снимется Жанна Моро, за много лет до этого сыгравшая в англо-французской “Мадмуазель,” поставленной Тони Ричардсоном (в английском прокате “Summer fires”, 1966), сценарий которой написал Жене .

Читать онлайн О Жане Жене. Жене Жан.

Жизнь как роман

Порою сухая биография печальнее горьких слез.

Редкий писатель провел столько времени в тюрьмах, как Жан Жене. Еще труднее вспомнить, кто из них попадался – в возрасте почти 30-ти лет! -на воровстве книг, в частности – Пруста. Конечно, сидел Жене не только за кражи, но то, что автор вдохновляется украденным экземпляром “Под сенью девушек в цвету”, а затем, отсиживая срок, создает “Богоматерь цветов”, один из лучших романов нашего времени. да это уже история! В его биографии, впрочем, историй хватает и без этого.

К Жану Жене, как и к большинству европейских писателей нашего века, в России отнесутся, скорее всего, банально: “Долгое время оставался неизвестен. Классик. Лауреат. ” Но даже в ряду неизвестных у нас знаменитостей Жене стоит особняком.

Хотя он печатался в “Юманите” и был почитаем столь разными писателями как Сартр, Ко кто и Мориак, а в арабо-израильских конфликтах всегда стоял на стороне первых, в России его опасались. Быть может, благодаря французскому литературоведению, довольно быстро объявившему Жене, с одной стороны, классиком XX века, с другой – новым маркизом де Садом. Хотя с какой стати -непонятно. Скорее его литературная родословная восходит к Достоевскому и всей литературе “маленького человека”.

Жене родился 19 декабря 1910 года в Париже. Мать его, Камилла Жене, назвалась “гувернанткой”, отец остался неизвестен. Меньше чем через год мать оставляет мальчика государству и исчезает без следа. В 1919-м она, успев родить еще одного ребенка, скончалась от “испанки”. О судьбе брата ни сам Жене, ни исследователи его творчества что-либо узнать так и не смогли.

30 июля 1911-го, два дня спустя после того, как Камилла бросила ребенка, мальчика передали на воспитанию в семью ремесленника Ренье, жившую в маленьком городке Аллиньи-он-Морван. Позднее Жене вспомнит этот городок в “Богоматери цветов”.

Строгое католическое воспитание не помешало ему с десяти лет начать воровать деньги у приемных родителей, которых, признавался Жене уже в зрелом возрасте, он любил и чья бедность не была для него секретом. Деньги Жене тратил на сладости, кои раздавал товарищам.

Из типографской школы, куда его записали в октябре 24-го, он, в надежде отправиться в Египет или Америку, сбежал через 15 дней. Директор отметил в своем отчете “женственность облика” и “сомнительный склад ума этого ребенка, введенного в заблуждение чтением приключенческих романов”.

В тот раз Жене до Америки так и не добрался. Assistance publique [1], занимавшаяся судьбой подростка, еще два года мытарила его по разным семьям и благотворительным обществам. Результат был всегда одинаков: воровство или побег. Каждый раз полиция задерживала его на вокзалах, в поездах или уже на подступах к портовым городам, что дало повод одному из биографов заметить с поистине поэтической страстностью: “Он мечтал покинуть Францию; его возвращали в Париж”.

В апреле 25-го новым пристанищем для Жана Жене становится дом слепого композитора Рене де Бюксейля. Именно здесь он получил первые уроки стихосложения. Но уже в октябре его отсылают обратно за растрату чужих денег. Диагноз детского психиатра гласил: “известная степень дебильности и умственной нестабильности”, но лечение прерывается новым побегом.

В марте 26-го года он впервые попадает в тюрьму. Три месяца одиночки. Освобожден в июне. В июле – новый арест. Безбилетный проезд в поезде. 45 суток.

2 сентября решением суда Жене отправляют в исправительную колонию в Метрэй. Два с половиной года, проведенные ” в этом аду”, где он “был парадоксальным образом счастлив”, стали решающим событием его молодости, если не всей жизни. Здесь он обрел и первый гомосексуальный опыт.

В 18 лет Жене добровольцем поступает в армию и попадает в Бейрут. Через одиннадцать месяцев наступает пора Марокко. Арабский мир очаровывает его навсегда. С небольшими перерывами служба занимает шесть лет его жизни, пока (наконец-то!) он не дезертирует. 18 июня 1936 Жене начинает грандиозное путешествие по Европе. Пешком дезертир прошел за год восемь с половиной тысяч километров. Сидел в Белграде и Палермо, Вене и Брно – за бродяжничество и нарушение визового режима. В Чехословакии он в течение пяти месяцев дает уроки французского дочери одного врача-еврея, Анне Блох единственной женщине, которую любил за всю свою жизнь. Затем, пересекши пешком гитлеровскую Германию, возвращается в Париж.

6 сентября 1937 года открывается следующая страница его биографии новая полоса арестов за воровство, растянувшаяся на несколько лет. Жене попадается на кражах и дюжины платков, и четырех бутылок аперитива, и многого другого, вплоть до букинистических раритетов и автографов Франсуа I и Шарля IX. Отсиживая каждый раз от нескольких дней до многих-многих месяцев, именно в заключении Жене начинает заниматься литературой. В тюрьме Fresnes он начинает писать “Богоматерь цветов” и поэму “Приговоренный к смерти”, которую вскоре и печатает за свой счет тиражом в сто экземпляров. Во время нечастых отлучек из тюрьмы Жене знакомят с Ко кто, первым, пожалуй, оценившим все значение новой литературной звезды. С секретарем Кокто, Полем Морийеном, уже работая над следующим романом, “Чудо розы”, писатель 1 мая 1943 года заключает свой первый издательский контракт. Впрочем, в мае же происходит и очередной арест: Жене попадается с украденным томиком “Галантных празднеств” Поля Верлена. Кокто не только привлекает к защите одного из лучших адвокатов, но и сам выступает с речью в суде, в которой называет обвиняемого “наиболее значительным писателем современной эпохи”. В результате “значительный” получает три месяца тюрьмы. Осенью, в тюрьме же, но уже после следующего ареста (опять – книги), Жене получает известие о подпольном, без указания издателя, выходе “Богоматери цветов” (Париж, 350 экз.). Первая “официальная” публикация появилась лишь в следующем году, когда Марк Барбеза напечатал фрагмент романа в издаваемом им престижном журнале “Арбалет” (позднее одноименное издательство опубликовало практически всего Жене).

19 августа 1944, в боях за освобождение Парижа, гибнет Жан Декарнен, молодой коммунист и любовник Жене. Месяц спустя писатель начинает работу над пьесой “Похоронные торжества”, посвященной памяти возлюбленного. Пьеса публикуется в марте 45-го, но автор уже в работе над “Квереллем из Бреста”, романом, подпольно опубликованном в ноябре 47-го с 29 литографиями Кокто(524 экз.). Позже, в 1981-м, его экранизирует Фассбиндер. Фильм окажется последней работой немецкого режиссера, выйдет на экраны уже после его смерти, а в одной из главных ролей снимется Жанна Моро, за много лет до этого сыгравшая в англо-французской “Мадмуазель,” поставленной Тони Ричардсоном (в английском прокате “Summer fires”, 1966), сценарий которой написал Жене .

Полгода спустя после выхода “Кверелля” балетная труппа Ролана Пети ставит в Театре Елисейских полей Adame Miroire на либретто, в декорациях Поля Дельво на музыку Дариуса Мийо. Первый же драматический спектакль по пьесе Жене появился за год до этого на подмостках парижского театра Атенеум: Луи Жуве ставит там “Служанок”. Автор входит в моду; Мориак посвящает ему статью, “Галлимар” приступает к публикации Полного собрания сочинения, вступительную статью к которому заказывают Сартру. Тот начинает писать -и останавливается лишь на 690-й странице. Статья превращается в отдельный том, который и выпускается в виде первого в ПСС, под названием:

“Святой Жене, комедиант и мученик”.

Жене уже начинает бояться своих поклонников. “Ты и Сартр, – сказал он однажды Кокто, – вы превратили меня в статую. Но я иной”. Должно быть, в поисках самоидентификации он замолкает на шесть лет. Новый друг (по имени Ява), путешествия (Италия, Германия, Алжир, Марокко) и кино (две короткометражки, снятые в 50-м) скрашивают его новую жизнь. К литературе, точнее, театру, он возвращается лишь в 55-м, но как пышно! Три пьесы, написанные практически на одном дыхании -“Балкон”, “Негры” и “Ширмы” окончательно закрепили за ним место среди классиков театра абсурда, рядом с Ионеско и Беккетом. В последующие годы он неоднократно возвращался к этим текстам, по нескольку раз их переписывая и оснащая сопроводительными пояснениями: как ставить, зачем etc. Так, в “Неграх”, по настоянию Жене, должны были играть лишь настоящие чернокожие актеры. Маски исключены. По этой причине пьеса так редко ставится на европейской сцене, хотя ее премьера в Париже и прошла с огромным успехом (октябрь 1959, театр Лютеции, режиссер Роже Блэн).

Читайте также:  Стихи любимой доченьке от родителей

Много времени Жене проводит в эти годы в мастерской Альберто Джакометти – единственного человека, которым он “действительно восхищался”. Позднее Жене напишет два эссе — “Канатоходец” и “Мастерская Альберта Джакометти”. Иначе как о “блестящих” критики о них не отзываются. Джакометти же в 55-м напишет портрет Жене. Сегодня он хранится в Центре Помпиду в Париже.

В 55-м же начинается и самый трагичный роман его жизни – с цирковым акробатом Абдаллой. Жене помогает ему в работе, создает номер, рисует костюм, занимается освещением. Четыре года спустя Абдалла падает с проволоки. В марте 60-го – новая травма, после которой тот уже не может выступать.

В это время Жене находился в зените славы. Через два месяца Питер Брук ставит в Театре Гимназии “Балкон”. За год до этого “Экспресс” печатает фрагменты его “Рембрандта” -исследования, полностью не опубликованного до сих пор. В феврале 61-го “Арбалет” выпускает “Ширмы”. За следующие 25 лет Жене не опубликует больше ни одного художественного текста. Это был осознанный выбор. В марте 1964 он сообщает своим близким друзьям, Моник Ланж и писателю Хуану Гойтисоло, что отрекается от литературы, что рукописи свои он уничтожил, и, составив завещание, исчезает из Парижа.

За несколько дней до этого Абдалла был найден со вскрытыми венами в своей квартире.

В те годы смерть преследовала Жене по пятам.

Год спустя в автокатастрофе погибает гонщик Джеки Маглиа, сын одного из его друзей, красавец, находившийся “под протекцией” Жене.

В марте 67-го, в состоянии глубокой депрессии, покончил с собой его литературный агент, Бернар Фрехтман.

Тем не менее, когда Роже Блэн ставит в Одеоне “Ширмы” (премьера 16 апреля 1966) и разгоревшийся из-за спектакля скандал становится самым громким в истории французского театра (он даже обсуждался на заседании Национального собрания), драматург, присутствовавший на многих репетициях, публикует вскоре “Письма к Роже Блэну”: 60 страниц о том, как ставить эту пьесу. Еще через год в “Тель келе”, самом престижном интеллектуальном журнале Парижа, появляются два его эссе. А в декабре 67-го начинается путешествие по Дальнему Востоку: Япония, Индия, Пакистан, Таиланд, Китай-Бурные события мая 68-го застают его в Марокко. Конечно, Жене на стороне молодежи. 30 мая Le Nouvel Observer печатает первую его политическую статью, “Любовницы Ленина”, в которой воздается должное лидеру студенческого движения, Даниэлю Кон-Бендиту. С этих пор политика занимает его все больше и больше. Когда три месяца спустя он впервые едет в Америку, то считает для себя необходимым принять участие в демонстрации против войны во Вьетнаме. Сохранился снимок той поры: Жене, сидящий на земле .люди, одетые по “хипповой” моде конца 60-х, какая-то женщина рядом держит плакат с пацифистской эмблемой.

Жене выглядит среди них как свой. Это они кажутся рядом с ним чужими.

Съездив вторично в Японию (там – тоже манифестации, на этот раз железнодорожников), он возвращается в Париж, где, вместе с Сартром, Фуко и Маргаритой Дюрас выступает на антирасистских митингах, в защиту иммигрантов. А в 70-м он вновь отправляется за океан, чтобы на этот раз попытаться защитить членов “Черных пантер”, вооруженной организации троцкистско-анархистской направлен-ности, боровшейся за права негров, большинство лидеров которой было арестовано ФБР. Выступая в университетах и перед журналистами по всей стране, Жене добивался освобождения этих последователей Малькольма Икс.

В июле Жене пишет в Бразилии “свой важнейший текст о черных американцах”: предисловие к тюремным запискам Джорджа Джексона. И в это же время включается в кампанию поддержки философа Анжелы Дэвис. А 20 октября, по приглашению палестинцев, он едет на восемь дней в их лагеря в Иордании. Едет, чтобы остаться там на полгода. В секретной обстановке встречается с Ясером Арафатом. И в течение последующих двух лет трижды возвращается сюда, пока его не высылают окончательно. Еще раньше ему запретили въезд в США.

Две попытки заняться кино, хотя бы в качестве сценариста, заканчиваются одинаково: когда работа уже близится к завершению, Жене без каких-либо объяснений отказывается от ее продолжения.

Очередная же попытка вернуться к деятельности политической оборачивается очередным скандалом. В сентябре 1977 “Монд” помещает на первой полосе статью Жене по поводу немецких красных бригад. Разгоревшийся скандал заставляет писателя умолкнуть на два года.

В мае 79-го у него обнаруживают рак горла. Жить, по прогнозам врачей, оставалось немного. Жене прожил еще семь лет. Большую их часть он проводит в Марокко, где и заканчивает свою последнюю, вышедшую уже посмертно книгу, “Влюбленный пленник”. Составляет “Четыре часа в Шатиле” – сборник политических статей, чье название навеяно разрушенным во время налета Израильской авиации 16 сентября 1982 лагерем палестинских беженцев. Жене оказался первым европейцем, побывавшим наутро на месте безумного деяния.

В июле 84-го, полгода спустя после получения Большой национальной литературной премии, он в последний раз едет в Иорданию. Через год создает в Рабате новую редакцию “Высокого наблюдения”, первой своей пьесы. В марте следующего года приезжает в Марокко, повидать Аззедина, маленького сына своего последнего возлюбленного, Мохаммеда эль Катрани.

Вернувшись в Париж, останавливается в маленьком отеле на улице Стефана Пишона. Начинает править вторую корректуру “Пленника”.

В ночь на 15 апреля 1986 он умирает в гостиничной кровати.

“Богоматерь цветов” – первый роман Жене, да и вообще его дебют в литературе.

Он начал работу над ним в 1942-м, в тюрьме, где отсиживал очередной срок – три месяца и один день – за кражу из книжного магазина томика еще неизвестного ему Пруста. В том, что он похищал именно Пруста, была некая мистическая предопределенность: когда в тюрьме, из местной библиотеки, ему досталось “Под сенью девушек в цвету”, он почему-то сразу решил, что чтение будет “невыносимо скучным”. Но другие книги уже разобрали. Пришлось смириться.

“Я прочитал первую фразу, ту, в которой описан месье Норпуа на обеде у отца и матери Пруста. -вспоминал впоследствии Жене. – И эта фраза очень длинная. И когда я ее закончил читать, я закрыл книгу и сказал сам себе: “Теперь я спокоен. Я знаю, что дальше будет все прекрасней и прекрасней”. Первая фраза была так густа, так чудесна. это стало тем огнем, который предвещал огромный костер. Почти целый день после этого я приходил в себя. Вновь я открыл книгу лишь вечером, и в самом деле, потом было лишь прекрасней и прекрасней”.

Как результат – Жене создал роман, практически не поддающийся жанровой идентификации. Он “не сводим к традиционным литературным жанрам: ни роман, ни- автобиография, ни поэзия в прозе, этот текст в то же время является всем этим сразу”, считает, например, Жан-Жак Рубин.

[1] государственная социальная помощь.

Page created in 0.38869309425354 sec.

Cтихи Жан Жене


“Этот парень живет от тюрьмы до тюрьмы и тюрьмой отмечен. Лицо параноика, обаятельно скован, но легко переходит к раскованности. Глаза невероятно быстрые и лукавые. Этот поразительный чудак источает изящество, равновесие, мудрость. Его стихи для меня самое значительное событие последнего времени. Кроме того, эротизм служит им надежной защитой (от публикаций), их можно читать только тайком и передавать из рук в руки.
Он сказал, что самое страшное для него – увидеть свое имя в газете”.(Кокто)
Жан Жене родился в Париже 19 декабря 1910 года.Мать отдала мальчика на воспитание в крестьянскую семью. Набожный и послушный мальчик к 15 годам стал воришкой. Его заключают в колонию для несовершеннолетних. Чтобы выйти из тюрьмы 18-летний Жан записался на службу в Иностранный легион,откуда дезертирует За мошенничество, бродяжничество и кражи его вновь сажают в тюрьму.В тюрьме он провёл и почти всё время немецкой оккупации.Первый роман «Богоматерь цветов» он опубликовал в 1943 году. Его издателем стал Жан Декарнен, который был любовником Жене. За пять лет Жан написал и издал пять романов. Одна за другой выходят три его пьесы — «Балкон», «Негры» и «Ширмы»: от автобиографической прозы писатель переходит к аллегориям с политическим подтекстом. В эти годы Жене влюбляется в циркача по имени Абдула. Когда тот совершает самоубийство, Жене впал в депрессию и тоже пытался покончить с собой. В конце 1960-х годов Жан Жене активно занимается политикой, участвует в демонстрациях за улучшение жизненных условий африканских иммигрантов во Франции.
В 1982 году Жене побывал в Бейрут, на следующий год вышло его эссе «Четыре часа в Шатиле». По словам египетской писательницы А. Суеиф, «палестинцы нашли в Жене пылкого друга».
Жене заболел раком горла. Его тело нашли 15 апреля 1986 в гостиничном номере в арабском районе Париже. По его завещанию был похоронен в Марокко. Права на издание своих произведений Жене завещал своему последнему любовнику.

Как шар сухой травы по плитам мостовой,
По пыльному двору катает сердце ветер,
И мрамор оплела лазурь, как будто ветка,
В ночи открылась дверь – мой дом, спаситель мой.

И привкус табака, и мертвый соловей,
Испуганный зрачок, искривленные губы,
И сжавшийся кулак грозил небесной глыбе,
И вот твое лицо лежит в руке моей.

Мне кажется, оно картонной легче маски
И тяжелее, чем в руках ростовщика
Ворованный брильянт. В слезах твоя щека,
И ветка надо лбом, словно плюмаж на каске.

Ты – греческий пастух. Суровые черты
Трепещут в глубине моих ладоней жадных,
Твой нос – как птичий клюв с мазками крови ржавой,
Твой рот – могильный холм, твои глаза – цветы.

Зловещей чистоты алмазная игра,
Кто волосы твои запорошил звездами,
Кто увенчал твой лоб терновыми шипами,
Каких эпилепсий ты мученик и раб?

Скажи, что за беда твой взгляд заволокла
Отчаяньем таким, что выше не бывало,
И боль скривила рот, как вдовье покрывало,
Накинутое на лицо и зеркала?

Не надо нынче петь о лунном короле,
Стань, мальчик золотой, принцессою прекрасной,
Мечтающей в ночи о поцелуе страстном.
Нет, лучше юнгой стань на быстром корабле.

На мостик корабля ты вечером взойдешь
И тихо запоешь “Ave Maria Stella”,
Под взглядом матросни пленительное тело
Заставит трепетать пронзительная дрожь.

Войти в тебя. гляди, как жезл поднялся.
На палубе гурьбой стоят матросы ваши,
Держа кулак в штанах и голову задравши,
Любуясь, как вонзен рангоут в небеса.

Откуда ты метешь, о королевский отпрыск,
Снег на листы страниц в твоей немой тюрьме?
Нет, ты не человек, ты торжество, ты отблеск,
Петух, поющий смерть! Фантом, живущий вне!

На войлочных ногах охранник, как гиена,
Подкрадется в ночи, нам преграждая путь.
А где-то, говорят, есть жаркая Гвиана,
Будь проклята она. Благословенна будь.

О нежность кандалов, ласкающих до дрожи!
О небо над тюрьмой, о милость палачей,
Прозрачность ранних утр, безумие ночей,
Обритая башка, тепло атласной кожи.

Давай мечтать о нем, плечах его литых,
Огромном, словно мир, жестоком и неверном.
Он обнаженных нас замкнет в своих тавернах,
На жарком животе меж бедер золотых.

Пленительный самец, как статуя, сложенный,
Чье семя окропит гвоздику и левкой,
Вот он твою ладонь берет своей рукой
И на бедро кладет, и ждет, завороженный.

Вкус грусти на губах! И терпкая печаль,
Растущая во мне, бессильная, как ярость!
Прощайте навсегда, возлюбленные ядра!
Мой дерзкий, мой хмельной, мой злой, и ты -прощай.

Не надо, мальчик, петь, оставьте свой задор,
Ты в деву превратись, послушайся, не мешкай,
Или ребенком стань, давно во мне умершим.
Меня еще тогда не разрубил топор.

Прекрасное дитя, вот мы с тобой вдвоем,
Склонись мне на постель, возьми его губами,
Впусти в себя, и он горячими толчками
Тебе расскажет о возлюбленном твоем.

Вот он поет о том, что больше никогда
Наездник молодой тебя не одолеет.
О мне б твое лицо, и круглые колени,
И шею нежную, о мне б твои года!

Украсть твою лазурь в зловещих пятнах крови,
Как воинство на смотр, я б смерти все собрал,
И собственную смерть, как статую ваял,
Чтоб это был шедевр на пьедестале-кроне.

Торжественный рассвет, ром, сигаретный дым,
Табачный ореол, тюремщики шеренгой
Парят в моей тюрьме. Здесь царствует один
Тот арестант-фантом с набухшею ширинкой.

Мелодия живет на сумрачной земле,
Как сутенера крик, протяжный, потрясенный,
Как каторжника вой, отчаянно-влюбленный,
Как висельника рев, взлетевшего в петле.

Так спят в шестнадцать лет и молятся во сне
Спасительной ладье, спасательному кругу,
Но ни один матрос им не протянет руку.
А рядом с ним другой спит, прислонясь к стене.

Ты видишь тех рантьерш? Послушай-ка, остынь,
Притворщик-лицедей, и, усмехнувшись горько,
Ты просто подойдешь и перережешь горло
Какой-нибудь из тех зажравшихся гусынь.

А как сойдет с небес железный всадник хмурый,
Невозмутим, как Бог, чуть различим во мгле,
Ты оказавшись с ним на выжженной земле,
Не бойся, не дрожи перед его прищуром.

Гранитная скала на шерстяном ковре,
Кулак прижат к бедру, вы слышите, идет он,
Его безгрешна плоть, и взгляд его наметан,
Он выберет тебя, как принято в игре.

Достанется ему прекраснейший юнец.
Как робок ты еще, неловкий недотрога.
Но успокой свой страх, уйми свою тревогу,
И в рот возьми его, как мальчик – леденец.

Впусти, как в темный храм, вглубь горла твоего
Мой воспаленный жезл, не дай ему пощады,
Покусывай, целуй, возьми его за щеку,
Глотай, и извергай, и отвергай его!

Чуть отстранись, взгляни, я все тебе отдам,
Он, устремясь вперед, твою пронзает душу,
Увидев, как он тверд, прекрасен и послушен,
Ты, низко поклонясь, скажи ему: “Мадам!”

Послушайте, Мадам! Здесь невозможно боле!
Здесь призраки живут! Тюрьма-фантом парит!
На помощь, мы летим! Ты всех нас забери
В небесный свой покой, благодаренье Богу!

Ты солнце позови, пускай укажет путь.
Всех петухов – под нож! Всех палачей – в колодцы!
За прутьями тюрьмы день злобно усмехнется:
Тюрьма – чтоб умереть. Запомнил? не забудь.

Нет у меня брони. И ненависти тоже.
Стою, незащищен, одетый в легкий плащ,
А над воротничком – полоска белой кожи,
Чтоб именно сюда поцеловал палач.

О солнце надо мной! Испанской ночи тяжесть!
Войди в мои глаза – они умрут с зарей.
Войди в мою тюрьму и дверь мою открой,
И уведи меня скитаться и бродяжить.

Проснутся небеса и травы поутру,
И птицы запоют, и лепестки прогнутся,
И черные луга росою захлебнутся,

И колокол пробьет. Лишь я один умру,
Приди ко мне сюда и в полночь разбуди,
Здесь обитаю я, приговоренный к смерти,
Что хочешь вытворяй: ругай, кусайся, смейся,
Терзай зубами плоть. Но только лишь приди.

Здесь есть еще пока немного сигарет,
Здесь есть еще о чем нам говорить и плакать,
Зачем же, трибунал, ты отдаешь на плаху
Убийцу, красотой затмившего рассвет?

Любовь, приди ко мне, ты проскользни по-лисьи,
Минуя коридор и лестничный пролет,
Изящней, чем пастух, и легче, чем полет
Подхваченных огнем осенних желтых листьев.

Сквозь стены проберись, охрану разбуди,
Взметнись по проводам, спустись по водостоку,
Молись и матерись, отдайся злу и року,
Хотя б за полчаса до смерти, но приди.

А в камере моей, открытой пенью сосен,
Под колыбельную медлительной реки
Качаются у стен пустые гамаки,
Их некогда сплели усталые матросы.

Развей же этот бред, мой утешитель – ад,
Где, к радости моей, прекрасные драгуны
Достали из штанов тяжелые бутоны,
И сокрушил меня их душный аромат.

Кто нацарапал здесь пленительную розу,
На гипсовой стене наш сокровенный знак,
Кто в камере упал на сгнивший мой тюфяк
И, утром пробудясь, меня не вспомнил сразу?

Придумай страшный жест, чем хуже, тем верней,
Кради детей, калечь, скрывайся от полиций,
Уродуй красоту и деформируй лица,

В Гвиану отправляй на каторгу парней.
О старый Марони, о нежная Кайенна,
Склоненные тела взволнованной братвы,
Он чей-то подобрал окурок из травы
И курит не спеша, чуть подогнув колено.

Средь сосен молодых, что устремились ввысь,
Средь папоротников посередине круга,
Он знает, возведут в священный сан супруга,
И терпеливо ждет, на локти опершись.

И старые коты спешат увидеть снова
Тот ритуал. И член ладонями обняв,
Хоть капельку росы, хоть искорку огня
Пытаются добыть из прутика сухого.

И паханы в кругу стоят, склонившись ниц,
Как перед алтарем. Не слышны разговоры,
Умолкли голоса и затихают споры,
И к небу поднялись окружья ягодиц.

Весь в жестах кружевных, как в платье подвенечном.
И, опершись плечом на сломанную ветвь,
Ты куришь. И летит дымок белесый вверх,
А каторжники все, как в танце бесконечном,

Вальсируя в траве, придут, чтобы забрать,
Отнять по-воровски у этих губ любимых
Сладчайшее кольцо взметнувшегося дыма,
Одно кольцо всего. О торжествуй, мой брат!

Стальное божество, невидимое, злое,
Стоишь, невозмутим и недвижим, пока
Поющая струна большого гамака
Не вознесет тебя, поднявши над землею.

И вот твоя душа с высоких гор глядит,
Поющая взахлеб, парящая, как в танце.
Здесь беглый арестант лежать в траве остался

Без мыслей о тебе и с пулею в груди.
Мой мальчик, воспари, и я с тобой сольюсь,
Мне важно, чтоб и здесь я оказался первым,
А на двоих один глоток тягучей спермы,
Чтоб оплодотворить супружеский союз.

Прижмись ко мне сильней, и я в тебя войду,
Дугою изогнись, и я лишусь рассудка
От счастья обнимать последнего ублюдка,
Какого только Бог мог сотворить в бреду.

Мой мраморный солдат бросается в геенну.
Испепели меня! я к гибели готов!
Ну что же вы, смелей, вылазьте из прудов,
Болот и грязных луж, отравлены гниеньем.

Погубленные мной! Придите же за мной!
Измученный Давид, я жизнь тесал, как камень.
Но красота, Господь, я ей служил – руками,
Плечами, животом и клеткою грудной.

В курятнике петух и жаворонок гальский,
Молочницы бидон и крона надо мной.
Все это ясный нимб над аспидной тюрьмой.
Еще квадрат окна и шум шагов по гальке.

Я вот он, господа! Когда придет конец
И голова моя с твоей на плаху ляжет,
Пускай потом она подкатится поближе
К тебе, к твоим плечам, мой ангел, мой птенец.

Трагический король с изломанной улыбкой,
Впусти меня в твои зыбучие сады,
Где ты дрочишь один, застывший у воды
И отражаясь в ней, зеленоватой, зыбкой.

В горячечном бреду, в неосторожном сне,
Я знаю, что любовь – всего лишь мальчик-призрак,
Что промелькнет в зрачке, как в замутненной призме,
Чей взгляд меня распял на каменной стене.

Не отвергай, когда звучит мотив святой
В языческом твоем цыганском сердце. Боже!
Я от тоски загнусь, коль не удастся больше
Прижать тебя к себе, накрыть тебя собой.

Прости меня, мой Бог, я прожил недостойно!
Но все же я страдал, и плакал, и тонул,
И с мукой покидал любимую страну,
Так может, хоть теперь, Господь мой, я спокойно
В твоих руках усну.

В чертогах ледяных, надежных, как броня,
В обители твоей. В смятении великом
Не я ли, мой Отец, тебя восславил криком:
“Да будет вечно бог, что пестует меня!”
Гермес с нежнейшим ликом,

У смерти я прошу, чтоб подарила ночи
Спокойных долгих снов, беззвездный небосвод,
И колокольный звон, и больше ничего.
Вот разве что еще гирлянду ангелочков
На елку в Рождество.

Еще не завтра я взойду на гильотину,
И к темным небесам не завтра вознесусь.
А выше этажом мой бог, мой Иисус
Не спит. Его ноги в подкованном ботинке
Я головой коснусь.

Спит мертвым сном тюрьма. И мы тревожно спим.
Спит рядом за стеной сосед мой – эпилептик.
А нашим морякам по бесконечной Лете,
Не просыпаясь, плыть к Америкам другим.

Cтихи Жан Жене

Год рождения: 1942 – 1947

Год издания: 2014

Язык текста: Французский, Русский

Язык оригинала: французский

Страна автора: Франция

Тип бумаги: Офсетная бумага Офсетная бумага — бумага, названная по способу печати. Офсетная бумага устойчива к воздействию увлажняющего раствора, который наносят на печатную форму в процессе печатания, чтобы на пробельные элементы не попала краска. Это качество ее достигается благодаря повышенной проклейке, которая в 5—6 раз превышает проклейку типографской бумаги.

Мы посчитали страницы: 192

Тип обложки: 7Б – Твердый переплет. Плотная бумага или картон.

Измеряли линейкой: 172x131x11 мм

Наш курьер утверждает: 186 граммов

Тираж: 2000 экземпляров

Смертник
Траурный марш
Галера
Парад
Песнь любви
Рыбак из Сюке
Найденные стихи

Приложение
Канатоходец
Алла Смирнова. «Ночь вора в горсти стихотворенья. »

не можем раздобыть »

Закончился тираж. но не надежды на переиздание 🙂

Гений – это не дар, а путь, избираемый в отчаянных обстоятельствах.

Жан-Поль Сартр. «Святой Жене, комедиант и мученик»

В издательстве «Текст» в переводе Аллы Смирновой с параллельными текстами на французском языке вышел сборник стихотворений одного из самых эпатажных французских авторов 20 века. Скитальческая жизнь, тюремная повседневность, откровенность и экспрессионизм описаний были поддержаны французскими интеллектуалами и знаменитостями, среди которых – Жан Кокто и Жан Маре – и способствовали утверждению мифологического образа Жана Жене, этого Франсуа Вийона двадцатого столетия. О романтической мифологизации текстов Жене пишет и Алла Смирнова в небольшом послесловии к сборнику:

После выхода поэмы «Смертник» Жан Кокто отметил в своём дневнике: «Для меня эти стихи — единственное крупное событие нашего времени». Безусловно всё творчество Жана Жене можно назвать «поэтическим» , но собственно стихов он написал не так много, и все они относятся к раннему периоду его творчества, между 1942 и 1947 годами. Поражает его версификация: практически всегда это классический александрийский стих с точной рифмовкой. Откуда это у него? Робкая подражательность неофита или, напротив, дерзкий вызов: как можно было писать так в середине ХХ века, после поэтических экспериментов начала века? В литературное пространство врывается мир проклятый, отверженный, обречённый и в то же время преисполненный тревожной притягательности, бунтарского, мятежного обаяния. Как воспроизвести эту двойственность: между мрачным, трагическим, порочным миром, шокирующей эстетикой смерти — с одной стороны, и поразительной гармонией его стихов. Как писал Жан Кокто: «Эротизм у Жене никогда не шокирует. Его похабщина не похабна. Поэтическая экспрессия искупает всё. Стиль совершенен».

. Нет у меня брони. И ненависти тоже.
Стою, незащищён, одетый в лёгкий плащ,
А над воротничком – полоска белой кожи,
Чтоб именно сюда поцеловал палач.

О солнце надо мной! Испанской ночи тяжесть!
Войди в мои глаза – они умрут с зарёй.
Войди в мою тюрьму и дверь мою открой,
И уведи меня скитаться и бродяжить.

Проснутся небеса и травы поутру,
И птицы запоют, и лепестки прогнутся,
И чёрные луга росою захлебнутся,

И колокол пробьёт. Лишь я один умру,
Приди ко мне сюда и в полночь разбуди,
Здесь обитаю я, приговорённый к смерти,
Что хочешь вытворяй: ругай, кусайся, смейся,
Терзай зубами плоть. Но только лишь приди.

Здесь есть ещё пока немного сигарет,
Здесь есть ещё о чём нам говорить и плакать,
Зачем же, трибунал, ты отдаёшь на плаху
Убийцу, красотой затмившего рассвет?

Любовь, приди ко мне, ты проскользни по-лисьи,
Минуя коридор и лестничный пролёт,
Изящней, чем пастух, и легче, чем полёт
Подхваченных огнём осенних жёлтых листьев.

Сквозь стены проберись, охрану разбуди,
Взметнись по проводам, спустись по водостоку,
Молись и матерись, отдайся злу и року,
Хотя б за полчаса до смерти, но приди.

Мир, который открывается читателю стихов Жене, — мир жестокий и мучительный, шокирующий и травмирующий, но таково условие игры. Как сказал испанский писатель Хуан Гойтисоло: «Близко познакомиться с Жене — это само по себе приключение, из которого никто не сможет выйти без ущерба для себя».

Жан Жене. Стихотворения

à Maurice PILORGE
assassin de vingt ans

Le vent qui roule un coeur sur le pavé des cours,
Un ange qui sanglote accroché dans un arbre,
La colonne d’azur qu’entortille le marbre
Font ouvrir dans ma nuit des portes de secours.
Un pauvre oiseau qui meurt et le goût de la cendre,
Le souvenir d’un oeil endormi sur le mur,
Et ce poing douloureux qui menace l’azur
Font au creux de ma main ton visage descendre.
Ce visage plus dur et plus léger qu’un masque
Est plus lourd à ma main qu’aux doigts du receleur
Le joyau qu’il empoche ; il est noyé de pleurs.
Il est sombre et féroce, un bouquet vert le casque.

Морису Пилоржу,
двадцатилетнему убийце

Как шар сухой травы по плитам мостовой,
По пыльному двору катает сердце ветер.
И мрамор оплела лазурь, как будто ветка,
В ночи открылась дверь — мой дом, спаситель мой.
И привкус табака, и мертвый соловей,
Испуганный зрачок, искривленные губы,
И сжавшийся кулак грозил небесной глыбе,
И вот твое лицо лежит в руке моей.
Мне кажется, оно картонной легче маски
И тяжелее, чем в руках ростовщика
Ворованный бриллиант. В слезах твоя щека,
И ветка надо лбом, словно плюмаж на каске.

***
Un dormeur de seize ans appelle des bouées
Que nul marin ne lance au dormeur affolé.
Un enfant reste droit, contre le mur collé.
Un autre dort bouclé dans ses jambes nouées.
Toi quand tu seras prêt, en arme pour le crime,
Masqué de cruauté, casqué de cheveux blonds,
Sur la cadence folle et brève des violons
Égorge une rentière en amour pour ta frime.
Apparaîtra sur terre un chevalier de fer
Impassible et cruel, visible malgré l’heure
Dans le geste imprécis d’une vieille qui pleure.
Ne tremble pas surtout devant son regard clair.
Rocher de granit noir sur le tapis de laine,
Une main sur sa hanche, écoute-le marcher.
Marche vers le soleil de son corps sans péché,
Et t’allonge tranquille au bord de sa fontaine.
Chaque fête du sang délègue un beau garçon
Pour soutenir l’enfant dans sa première épreuve.
Apaise ta frayeur et ton angoisse neuve.
Suce mon membre dur comme on suce un glaçon.
Mordille tendrement le paf qui bat ta joue,
Baise ma queue enflée, enfonce dans ton cou
Le paquet de ma bite avalé d’un seul coup.
Étrangle-toi d’amour, dégorge, et fais ta moue!

Так спят в шестнадцать лет и молятся во сне
Спасительной ладье, спасательному кругу,
Но ни один матрос им не протянет руку.
А рядом с ним другой спит, прислонясь к стене.
Ты видишь тех рантьерш? Послушай-ка, остынь
Притворщик-лицедей и, усмехнувшись горько,
Ты просто подойдешь и перережешь горло
Какой-нибудь из тех зажравшихся гусынь.
А как сойдет с небес железный всадник хмурый,
Невозмутим, как бог, чуть различим во мгле,
И оказавшись с ним на выжженной земле,
Ты только не дрожи перед его прищуром.
Гранитная скала на шерстяном ковре,
Кулак прижат к бедру, вы слышите, идет он,
Его безгрешная плоть, и взгляд его наметан,
Он выберет тебя, как принято в игре.
Достанется ему прекраснейший юнец.
Как робок ты еще, неловкий недотрога.
Но успокой свой страх, уйми свою тревогу,
И в рот возьми его, как мальчик — леденец.
Впусти, как в темный храм, в глубь горла твоего
Мой воспаленный жезл, не дай ему пощады,
Покусывай, целуй, возьми его за щеку,
Глотай, и извергай, и отвергай его!
***
Adore à deux genoux, comme un poteau sacré,
Mon torse tatoué, adore jusqu’aux larmes
Mon sexe qui se rompt, te frappe mieux qu’une arme,
Adore mon bâton qui va te pénétrer.
Il bondit sur tes yeux ; il enfile ton âme,
Penche un peu la tête et le vois se dresser.
L’apercevant si noble et si propre au baiser
Tu t’inclines très bas en lui disant : « Madame!»
Madame écoutez-moi ! Madame on meurt ici!
Le manoir est hanté ! La prison vole et tremble!
Au secours, nous bougeons ! Emportez-nous ensemble,
Dans votre chambre au ciel, Dame de la merci!
Appelez le soleil, qu’il vienne et me console.
Étranglez tous ces coqs ! Endormez le bourreau!
Le jour sourit mauvais derrière mon carreau.
La prison pour mourir est une fade école.
Sur mon cou sans armure et sans haine, mon cou
Que ma main plus légère et grave qu’une veuve
Effleure sous mon col, sans que ton coeur s’émeuve,
Laisse tes dents poser leur sourire de loup.
Ô viens mon beau soleil, ô viens ma nuit d’Espagne,
Arrive dans mes yeux qui seront morts demain.
Arrive, ouvre ma porte, apporte-moi ta main,
Mène-moi loin d’ici battre notre campagne.

Пей, на колени встав, из этого сосуда,
Люби меня до слез, сожги меня дотла.
Мой меч разит сильней, чем пуля и стрела,
Мой раб царит везде и проникает всюду.
Чуть отстранясь, взгляни, я все тебе отдам,
Он, устремясь вперед, твою пронзает душу,
Увидев, как он тверд, прекрасен и послушен,
Ты, низко поклонясь, скажи ему: «Мадам!»
Послушайте, Мадам! Здесь невозможно боле!
Здесь призраки живут! Тюрьма-фантом парит!
На помощь, мы летим! Ты всех нас забери
В небесный свой чертог, благодаренье Богу!
Ты солнце позови, пускай укажет путь.
Всех петухов — под нож! В сех палачей — в колодцы!
За прутьями тюрьмы день злобно усмехнется:
Тюрьма — чтоб умереть. Запомнил? Н е забудь.
Нет у меня брони. И ненависти тоже.
Стою незащищен, одетый в легкий плащ,
А над воротничком — полоска белой кожи,
Чтоб именно сюда поцеловал палач.
О солнце надо мной! И спанской ночи тяжесть!
Войди в мои глаза — они умрут с зарей.
Войди в мою тюрьму, и дверь мою открой,
И уведи меня скитаться и бродяжить.

Текст книги “Франц, дружочек…”

Автор книги: Жан Жене

Современная проза

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Жан Жене

Когда смертник пробудился

Весной 1939 года Ролан Лауденбах пригласил меня присоединиться к группе молодых людей, собиравшихся в Мюэт у книготорговца, который, по моде тех лет, решил основать небольшой литературный журнал. Когда я пришел туда впервые, мы отправились во второй половине дня на берег Верхнего озера обдумывать название. Я предложил «Претекст». Мое предложение приняли сразу, и Фернан Госсенс – так звали книготорговца[1] 1
Он более всех нас был увлечен идеей журнала, который собирался издавать на свои деньги. По молодости лет мы не сумели тогда оценить по достоинству ни его самого, ни значение того, что он делал. (См. Франсуа Сантен. Новые записки вольнодумца и повесы. – «Ле Променер», 2000, с. 132–133 и прим.).

[Закрыть] , – которому не терпелось скорее приступить к делу, дал команду немедленно возвращаться. Я же тем временем тщетно пытался втолковать им, что слово «Претекст» следует понимать не как существительное множественного числа («Pretextes»), что было бы выражением юношеского преклонения перед Жидом, которого сам я считал безнадежно устаревшим, а как прилагательное единственного числа в значении «toga praetexta», т. е. «пурпуром обшитая тога», какую носили в Риме наши сверстники – дети свободных граждан, а также актеры, игравшие в «fabula praetexta» – трагедии или комедии на современный сюжет, римский, а не греческий.

Такой смысл названия был без всяких объяснений очевиден последнему из примкнувших к нам два года спустя собратьев – Жану Тюрле (1921–1945). Когда он появился вместе с Антуаном Блонденом, в глазах его горели огни рампы. Сам он считал себя не столько писателем и журналистом, хотя с блеском писал в любой из рубрик, за которую брался, сколько театральным режиссером. А кроме того, фашистом[2] 2
Сегодня это слово следовало бы поставить в кавычки, поскольку оно приобрело негативный оттенок и его значение стало расплывчатым. Тогда же им было позволительно играть, и разнообразные «фашизмы» ревниво отмежевывались друг от друга. В своей статье «Введение в историю фашистской литературы», опубликованной в «Кайе франсе» (1943, № 6), Тюрле вложил в него им самим придуманный смысл, и в дальнейшем ему, вероятно, пришлось смириться с тем, что сторонников у него не нашлось:
«Мы намерены представить в беглом обзоре не что иное, как „Историю фашистской литературы“. В идеале от нашего внимания не должен ускользнуть ни один из писателей, которыми мы восхищаемся. Мы пустимся на любые ухищрения, чтобы включить их всех, от Гомера до Жене. И если мы пока еще не знаем, как приобщить к нам Пруста, мы не отчаиваемся и надеемся такой способ найти. Нас интересует не столько „фашизм“ Дрие ля Рошеля, Эрнста фон Саломона и Хосе Антонио, сколько Плутарха, Корнеля и Стендаля. Писатели прошлого и ныне живущие, которых мы делаем фашистами помимо их воли, стоят большего, нежели те, кто стремится в наши ряды против нашей воли».
Здесь впервые в печатном издании Жене был упомянут как писатель, затем, 19 июля следующего года, появится приуроченное к судебному процессу письмо Кокто – оно всколыхнет весь Париж.
Тюрле забавлялся серьезными вещами и получил за это отповедь от Люсьена Комбеля в еженедельнике «Революсьон насьональ». На выручку нашему товарищу поспешил Антуан Блонден со своей второй статьей в «Кайе франсе» (1943, № 8) «Соцализм через радость». А первая статья Блондена и его первая, насколько я помню, публикация «От литературных кафе к Революции» (№ 7) начиналась с упоминания о Жене:
«Одного моего приятеля, только что вернувшегося из заточения, мечтательный поиск прекрасного привел в знаменитое кафе из тех, что от близости к Сен-Жермен-де-Пре уже сами стали почитаться святыми местами. Увидев там пеструю толпу дам, пускающих дым из ноздрей, поэтесс или их приспешниц, он воскликнул: „Так это заведение для женщин!“ В тот день там встретились два будущих писателя».

[Закрыть] , т. е. современным аналогом республиканцев бонапартистского толка, с которыми он себя отождествлял. Грохот барабана в руках сверстников отзывался в его сердце медными трубами юношей, сражавшихся при Лоди. Он страстно мечтал о театре военных действий, утопающем в огне и крови – там его и настигнет смерть в последнюю весну войны, – и о пурпурном с золотом занавесе театра, где воплощаются бескомпромиссные литературные мечты. Театр, молодость, современность – вот тройственный смысл, который он вкладывал в римское слово «praetextatus», что значит «одетый в обшитую пурпурной полосой тогу».

В тот период журнал «Претекст» (название, стоило мне уйти, стали писать во множественном числе) начал сотрудничать с «Молодежными подмостками» Пьера Франка. Самому Пьеру Франку пришлось, однако, invitus[3] 3
Против воли (лат.).

[Закрыть] – вспомним о царице Кесарийской – затаиться и прекратить постановки. На роль режиссера отважился Тюрле.

Нас сблизило творчество автора могучего, во многом еще не исследованного и в значительной степени, несмотря на постановки Лансона, Шлумбергера, Бразияка и Кайуа, неизвестного широкой публике – творчество Корнеля. Трагедия «Сурена» была поставлена на «Молодежных подмостках» с Жаком Дьена (еще не ставшим тогда Жаком Дакмином) в главной роли раньше, чем в «Комеди Франсез», и напечатана в «Претексте». Тюрле искал полный текст пьес Корнеля. В магазине Жибера он приметил одно издание – многотомное и недоступное по цене. Тогда-то он и рассказал нам, как поведал о своем желании и посетовал на свои проблемы одному чудаку-букинисту на набережной, а тот проникся к нему симпатией и подсказал способ, как это желание осуществить: в магазине надо было взять один из томов полного собрания, полистать его и по ошибке поставить на какую-нибудь отдаленную полку; потом прийти в другой раз и купить по дешевке не имеющие ценности разрозненные тома.

– Но это же воровство!

– Ну и что. Я, к вашему сведению, вор и есть.

А кроме того, он был поэтом, как Вийон, хотя, в отличие от последнего, его нисколько не влекло «нежное женщин тело» и любил он только отпетых парней. Что ж, бывает. Меня обещали познакомить с ним, как только он выйдет из тюрьмы, куда он попал за очередную кражу книг. Хорошо, познакомимся.

Правда, мне говорили о нем как об одном из тех оригиналов – слово «маргинал» еще не было в ходу, – каких нередко можно встретить между Латинским кварталом, где по книгам учатся, и берегом Сены, где книги продают, и которые книги же и воруют. Мне, провинциалу, никогда недоставало сил сразу после убогого ужина уединиться у себя в комнате, и оттого я хорошо знал эту породу людей. Ее всегда тянуло к студенческой братии, тем более что та постоянно обновлялась и каждый новый набор можно было снова и снова очаровывать экзотикой, на которую так падка неопытная молодежь. Очарование разбивалось о стоимость поэмы, отпечатанной за счет автора, и первая попытка выклянчить сто франков предвещала скорый конец только зародившейся дружбы… Того поэта из книжной лавки Жибера-младшего Тюрле прозвал «Корнелем»; по его словам, «Корнель» водил знакомство с Фердинандом Лопом – эдаким шутом с ясным взглядом и лукавой усмешкой, забавлявшим весь Латинский квартал; приехавшие учиться в Париж дети провинциальных нотариусов, насмехаясь над ним, и не подозревали, что он живет за их счет.

Между тем в «Аксьон франсез», где я нашел временное идейное пристанище, не терпели студенческий дух, ибо усматривали в нем налет буржуазной распущенности и полагали, что он отвлекает от истинных проблем. Сексуальные извращения считались здесь позором. Тюрле же написал передовицу в большом иллюстрированном журнале, где поднимал эту тему на щит.

Покажи он мне тогда неизданные произведения бунтаря «Корнеля», я не уверен, что они бы меня взволновали. Год спустя один журналист, завсегдатай Латинского квартала, достал из кармана – где они, возможно, провалялись бы еще долго, не начнись в это время шумный процесс, – стихи Жене из тех, что ходили по рукам:

В квадратное окно с массивною решеткой,
Скользя бесшумною кошачьею походкой,
Убийцу видит страж. Тот спит, с его губы
Слюна течет, смягчая жесткие черты.
… И темной сетью преступлений он опутан,
Как юный Арлекин в плену бумажных лент…

Это похоже на Жене, но все же не Жене или уже не Жене, такое у него не редкость. «Смертник» еще спит. Но охранник «бесшумной походкой»[4] 4
И рыщет охранник походкой бесшумной («Смертник», 1942).

[Закрыть] уже бродит вокруг.

В августе того же 1942 года я провел с Роланом Лауденбахом несколько дней в Вире, где изголодавшемуся парижанину предоставлялась возможность наконец насытиться вволю. Однажды мы заговорили о Корнеле, и Лауденбах вспомнил, что так называемый «Корнель» Тюрле выражал желание познакомиться со мной и расспросить меня о греческой трагедии. Ему сказали, что я хорошо осведомлен в этой области и могу представлять «Бессмертные страницы Эсхила» Жана Кокто. Кокто уверовал в мою эрудицию, после того как я высказал при нем некоторые соображения о греческом театре, которые возникли у меня, еще когда я делал доклад на заседании научного общества в коллеже иезуитов, где я учился.

По возвращении в Париж я вручил Тюрле письмо, где разубеждал «Корнеля» относительно моей компетентности в области трагедии, не говоря уже о сатировской драме – я не разбираюсь в ней и до сих пор, – а также спрашивал, обращал ли он внимание на некоторые вещи, в частности что Эдип был не случайным, а желанным ребенком Лая, несмотря на пророчество Аполлона, открывшего истину фиванскому царю, напомнив о его давнем грехе с сыном Пелопса – именно это сказано Эсхилом, подхвачено Софоклом и уточнено Еврипидом[5] 5
Эсхил. Семеро против Фив.
Хор: Я о давнем речь веду Преступленье, что третий век Все свежо, хоть была тогда Кара быстрой. Ведь Аполлон Трижды Лаию посылал В храме Дельфийском, где Пуп Земли, Вещее слово: город спасет, Если бездетным окончит жизнь. Но Лаий, сладкой глупостью пленен, Родил себе же на гибель Эдипа. Убийца отца, В заповедную пашню собственной матери Семя бросив, кровавый корень Там взрастил.(Пер. С. Апта) Софокл. Эдип-царь.
Эдип: Увы мне! Явно все идет к развязке. О свет! Тебя в последний раз я вижу! В проклятии рожден я, в браке проклят, И мною кровь преступно пролита!(Пер. С. Шервинского) Еврипид в «Финикиянках» напоминает, что, когда Лай совратил Хрисиппа, сына Пелопса («Золотой осел»), последний обрушил на фиванского царя проклятие.
Оракул вещал: Наперекор богам, ты не желай Жене детей, – родивши с нею сына, Убийцу, Лай, родишь ты своего.(Пер. И. Анненского)

[Закрыть] … Десять лет спустя я использовал этот аргумент в последнем серьезном споре, который состоялся у меня с Жене. Тот не возразил. Тут нечего возразить.

Я получил в ответ короткое письмо из тюрьмы Френ с благодарностью и предложением встретиться в октябре, как только он выйдет на волю.

…Я снова забыл о «Корнеле», но однажды октябрьским утром, переходя с Пьером Монье улицу Суфло, я услышал, что кто-то меня зовет: Лауденбах и Тюрле махали руками с террасы кафе «Капулад», где они сидели в обществе какого-то верленовского «мужика» – это и был Жене.

Прежде всего Лауденбах сообщил мне, что Пьер Френе интересовался, написал ли я, как он просил, краткое содержание фильма «Национальная революция», сюжет которого я придумал за обедом в ресторане студии Пуен-дю-Жур. Этот сюжет был навеян жизнью Коллежа молодых руководителей в Ля Шапель-ан-Серваль, занимавшего нижний замок, в то время как в верхнем помещалась Школа работников управления.

– Совсем как в исправительной колонии в Меттре, – вмешался Жене. – Там юные шалопаи возрастают душой в соседстве с рыцарями преступного мира, отбывающими наказание в централе Фонтевро, – и добавил, что он об этом напишет.

Мы находились в пятидесяти метрах от Люксембургского вокзала, с перрона которого только что прибывший из тюрьмы Френ Жене после долгого отсутствия ступил на парижские мостовые. Эта железная дорога, казалось, прямиком вела тех, у кого не сложилась учеба в университете, из Латинского квартала в тюрьму. Путь, по которому шел Жене, в средние века привел бы его в монастырь, он был в большей степени ересиархом, нежели вором, и разговаривал менторским тоном. Единственный жест, какой я у него тогда запомнил, – это поднятый палец… В те годы налетчики имели обыкновение испражняться на ковер, перед тем как уйти из ограбленной квартиры. Если бы Жене вместе с бандой Вийона ограбил Наваррский коллеж, он бы, наверное, не удержался и взошел на кафедру.

С того дня мы стали встречаться. Мы бродили по тротуарам и в спорах оттачивали свои суждения, а потому я процитировал однажды строчку из революционной песни, от которой получила название ночь мюнхенского погрома: «Точите ваши ножи о край тротуара!» «Прекрасно сказано!» – воскликнул он. Десять лет спустя, когда мы встречались уже только от случая к случаю, я стоял на том самом месте, где состоялся этот разговор, и ждал, когда загорится зеленый свет; вдруг кто-то ладонями закрыл мне глаза и резким голосом преподавателя спросил: «Известно ли, кто самый великий поэт?» – «Да, – ответил я. – Это не Жене, это Гомер». – «Гомер», – подтвердил он. Наши реплики, отточенные на тротуарах, были достойны «Илиады».

Человек с таким обостренным чувством поэзии не мог ограничиться строчками, подобными тем, что журналист в Латинском квартале записал за колоритным бездельником. В конце года мне передали просьбу Жене зайти к нему в номер около полудня – ему надо было кое-что мне показать.

Это был «Смертник»… Стихи совсем иного рода! Ценность этой поэмы для меня заключается прежде всего в том, что в наступившем тогда литературном похолодании от нее дохнуло новизной. Уже многие месяцы и годы поэзия подпитывалась только мелочными уловками, почерпнутыми из вольностей Аполлинера. Поэма Жене была полна жизни, как старинная картинка; чуть нескладная по слогу, восходящему к учению Малерба, она была исполнена неслыханной трагической нежности – это был единственный шедевр за четыре года подпольной литературы.

Затем последовала «совершенная», как сказал Жан Кокто, проза, а потом Жене дал нам читать роман, где преступление возведено в поэзию так, как он не смог этого сделать ни в одной из позднейших поэм.

Весь остаток зимы, чуть ли не ежедневно, тот из нас, кто вставал первым, заходил за другим, и мы шли вместе обедать. Весной Жене отправился в путешествие, вернулся, совершил кражу, угодил в тюрьму, вышел на волю, снова сел и снова вышел… Так появились публикуемые здесь письма.

Ссылка на основную публикацию
×
×